Записки бывшего милиционера (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека!

Я стал тонуть, хотя отчаянно колотил руками и ногами по воде, глотнул воды — и перед глазами пошли какие-то зелёные Срещний. Я ведь никогда милиционером в прямом смысле этого слова не. И всё это так очаровывает, захватывает дух, что мы, мальчишки, казалось, кассовые сентиментальности, часами, рассевшись по уступам скал какой-нибудь доминирующей вершины, молча смотрели и не могли насмотреться на расстилающиеся под нами цветные склоны и долины. Поэтому почти вся молодёжь, да и многие из старшего поколения спали прямо во дворе на металлических кроватях, которые чуть ли не рядами стояли там круглый год в течение многих лет, многие уже без хозяев, их использовали другие люди. При этом я всегда купил слова Эллис Питерс из одного из её романов о средневековой Челбас Плюс к этому мои руки почти каждый божий день по локоть были запачканы чернилами из так называемой чернильницы-непроливайки, которую я, как и все остальные аппараты, носил в мешочке на верёвочке, прикреплённой к портфелю. Огромные куски берёзовой коры, сдираемые полотнами с брёвен, также были ценным топливом, и разрешалось это делать сдирать кору бесплатно на железнодорожной станции с привозимого вагонами леса. Многие годы мы пользовались большими и маленькими тарелками от кузнецовских сервизов, ложками и вилками с гербами. Она этой кухней заведует, и она же выдаёт средние ккссовый молока для грудных младенцев, после чего возвращается домой.

Записки бывшего милиционера (fb2)

Дело в том, что у Варвары был огромный подбородок, о таких людях обычно говорят, что они похожи на лошадей. Для меня до сих пор остаётся загадкой, почему моя мать снимала жильё у чужих людей, многие из которых, кстати, впоследствии становились нам почти что родными, а не поселилась у свекрови, тем более что бабушка Шушана и её дочь Анджела жили в своём большом доме на Авлабаре — компактном поселении тбилисских армян. Может быть, потому, что Анджела не была дамой строгих правил, подворовывала и нередко при совместном проживании обкрадывала мою мать.

Моего отца в это время в Тбилиси уже не было. В году его призвали в армию и отправили на фронт. Но об этом я уже рассказывал. У Есауловых мы жили около года, очень с ними сдружились, вели общее хозяйство, то есть ели буквально из одной кастрюли. Варя, хозяйка, была добрейшим человеком. Кроме её сына Виктора я здесь познакомился со своим ровесником Эдиком Клименко, с которым, как и с Виктором, ещё долго сохранял дружбу и после того, как мы с матерью переехали жить в сталинку.

Так называли пятиэтажный, огромный, по тем временам, дом, принадлежавший обувной фабрике и построенный для её инженерно-технического персонала. Но об этом чуть позже. Близость Навтлугского базара к домику Есауловых дала мне возможность насмотреться на те стороны жизни, о которых нигде бы, наверное, я не узнал, если бы жил в другом месте. Картинки, которые возникали перед моими глазами с участием околобазарного криминального народа бродяги, воры, попрошайки, пьяницы и им подобные , говорили о существовании какой-то другой, неизвестной мне жизни.

Мы, мальчишки, часто толпой сопровождали милиционеров, доставлявших очередного пойманного вора или бродягу в отдел милиции, который находился довольно далеко от базара — на улице Богдана Хмельницкого. А потом, таясь под окнами этого отдела, слышали и видели, как милиционеры избивают несчастного, если ему при задержании и конвоировании вздумалось сопротивляться или в чём-то не признаваться. Били больно и долго, что подтверждалось истошными криками избиваемого. Дом этот находился на улице Богдана Хмельницкого, в сотне метров от детского сада, а сталинкой его называли потому, что он был построен при жизни Сталина по специальному проекту, с небывалой для строящихся тогда домов высотой комнат в три с половиной метра.

Тогда ещё не существовало проектов домов-хрущёвок. Жили мы на пятом этаже этого огромного дома под постоянное дребезжание трамваев, которые днём и ночью бегали по улице Богдана Хмельницкого. На другой стороне улицы напротив нашего дома, фактически на берегу Куры, располагался асфальтовый завод, который засыпал нас гарью и песком. За рекой, которая, кстати, здесь разливалась широко и разделялась на многочисленные не очень глубокие протоки с множеством галечных островов, тянулись горы.

В те годы по тому берегу не было благоустроенной автодороги на Ереван, а была простая грунтовая дорога вдоль реки, но зато здесь, в горах, обитало огромное количество шакалов, вой которых почти каждый вечер доносился до нас. Как уже было сказано, дом предназначался для инженерно-технического состава обувной фабрики, но со временем, как это всегда бывает, всё смешалось, и в доме стали жить представители разных сословий.

Люди, кстати, жили и в большей части подвалов этого дома, который имел пять подъездов, по две квартиры на этаже. В каждой квартире кроме трёх жилых комнат была огромная кухня, отдельные большие ванные комнаты, туалеты и кладовые площадью 9—10 квадратных метров, а также огромные балконы. В каждой комнате каждой квартиры жило по семье, за редким исключением. И этими исключениями были, как ни удивительно, не всегда семьи больших начальников. Например, мой одноклассник Алик Гедолян — с ним я дружил некоторое время — был сыном женщины-бухгалтера, а вся их семья состояла из четырёх человек: Алик, его мать, бабушка и тётка.

Отдельная квартира им досталась, видимо, за какие-то особые заслуги тётки на войне. Такую же квартиру имела и заведующая детским садом Кето Николаевна Гедеванишвили, муж которой был инженером. Через несколько лет эта семья за детским садом построила дом и переехала туда. В первой комнате проживала грузинка с дочерью Лианой, моей одногодкой, во второй — большая русская семья из пяти человек, из которых двое — маленькие девочки. Глава семьи — Владимир Рогов — офицер-фронтовик с кучей медалей, но пил горькую.

Каким-то образом после войны их семья оказалась в Тбилиси. Смириться с национальными особенностями соседей Рогов не смог, и вскоре вся семья уехала на его родину — в Ульяновск. Однажды по пьянке, а может быть, в шутку, он предложил мне, восьми- или девятилетнему мальчишке, полный стакан вина, и я, не понимая, что это, тут же осушил стакан, тем более что вино мне показалось приятным. Рогов сначала вытаращил глаза, а затем предложил второй.

Я выпил и его. Отравление было сильнейшим, и я лежал пластом несколько дней. С тех пор меня к Рогову не подпускали, а моя мать, если видела его рядом со мной, в буквальном смысле, набрасывалась на него с кулаками. И он, увидев меня, шарахался в сторону. Но нет худа без добра. С тех пор память об этом происшествии стала моим пожизненным противоалкогольным тормозом во всех случаях, когда я оказывался в какой-то компании.

Через много лет, в году, будучи студентом и оказавшись на прокурорско-следственной практике в Ульяновске, я узнал адрес Роговых и где-то около получаса общался с Галей — одной из дочерей Рогова. Выяснилось, что бабушка уже умерла, отец с другой дочерью Валей проживают отдельно, так как родители развелись, а она, Галя, живёт с матерью, которой в мой приход дома не оказалось.

Выглядела Галя неприятно, на лице много грубой косметики, и, по её рассказу, она часто ходила на танцы в клуб танкового училища. Договорились, что я зайду ещё раз, чтобы увидеться со всеми, но на встречу я так и не пошёл. Третью комнату занимала армянская семья: Чем были заняты дочери, не знаю, но я часто по просьбе старушки ходил в керосиновую лавку, за что получал от неё несколько монет, что было для меня немало, так как всё стоило буквально копейки: Эта же старушка частенько угощала меня армянским хлебом и сыром, покрытым плесенью, но эта плесень не была признаком порчи сыра, наоборот, свидетельствовала о его зрелости, и был он, кстати, очень вкусным.

В сталинке предусматривались все удобства, но фактически из всех благ была только вода для унитазов в туалетах, которую централизованно качали насосы прямо из реки. Питьевой воды, несмотря на наличие водопровода, в доме не было. Электричеством длительное время разрешалось пользоваться только для освещения, по одной лампочке на комнату. Все электророзетки были опечатаны. Периодически приходила комиссия и проверяла целостность наклеек.

Уже взрослым в воспоминаниях какого-то советского деятеля кажется, С. Павлова я прочитал, что, оказывается, запрет на электричество был наложен лично Берией в связи с недостатком мощностей для работ над созданием советской атомной бомбы. Эти работы он возглавлял лично по приказу Сталина. Соседями по лестничной площадке на этаже также были разные люди. Хорошо я знал только семью Кошелевых, у которых была огромная личная библиотека, и я был постоянным её пользователем.

Знал я и другую семью в этой квартире — очень важную черноволосую пару. Муж, видимо, был каким-то большим начальником, а жена всегда в пёстром шёлковом халате восточного типа сидела дома и постоянно просила меня сбегать купить хлеб либо принести воды из колонки, что во дворе. Благо я был в то время довольно крепким пацаном и с двумя полными вёдрами воды легко взбегал на пятый этаж. И каждый раз она одаривала меня яблоком, лимоном или апельсином, которые горкой в любое время суток находились на столе в вазе.

Это для меня было невиданной роскошью и ещё долгое время служило критерием богатства. Рассказывая о соседях, я неслучайно упоминаю их национальность. Тогда для нас это было совершенно неважно. Этим я хочу показать, как уживались и дружили люди разных национальностей и культур. Никогда никаких ссор на этой почве, никаких проблем не было. Но случались необъяснимые для меня события с национальной окраской.

Например, я был очевидцем ситуации, когда средь белого дня от клуба обувной фабрики группа молоденьких солдат — по виду русских — бежала в сторону асфальтового завода, а за ней гналась толпа мужчин-грузин, которые швыряли булыжники в этих солдат, догнали их и, окружив, забили камнями. Кончилось всё тем, что неподвижные тела солдат пошвыряли в кузов грузовика и куда-то увезли. Что послужило причиной такой средневековой расправы, я не знаю. В сталинке мы жили с по год, существовали на нищенскую зарплату матери, никакого пособия за сгинувшего на войне мужа и отца не получали.

И если бы не питание в детском саду, то неизвестно, чем бы всё закончилось. До третьего класса я, как и другие дети работников детского сада, состоял на довольствии детского сада, и за нас наши родители платили деньги как за воспитанников. Для нас специально в одной из комнат по этой причине было отведено место. С бабушкой Шушаной матерью моего отца связи мы не поддерживали, но редчайшие встречи всё же бывали.

Последний раз я её видел где-то в или году. И хотя на Авлабаре мы бывали не раз и после года там жили Мария и Соломон Кевлишвили с тремя сыновьями, с которыми мать дружила ещё со времён нашего проживания в доме бабушки Шушаны , но к ней почему-то не заходили. Детский сад был ведомственным, принадлежал обувной фабрике. Мать работала в нём воспитателем ещё до войны и продолжила там работать сразу же по возвращении из Тихорецка в Тбилиси в конце войны. Её восьмилетнее образование выделяло её среди других воспитателей, большинство которых не имело и этого.

Моя мать была замечательной рассказчицей и неплохо могла излагать свои мысли на бумаге. В какой-то период, измучившись переезжать, меняя один угол на другой, мать уволилась и собралась навсегда уехать в Тихорецк. Но что-то не сложилось, и она вынуждена была устроиться на обувную фабрику, так как её место в детском саду уже было занято. Но, как только там появилась вакансия, заведующая Кето Николаевна Гедеванишвили тут же взяла её снова к себе в детсад воспитателем, и только в конце х годов мать сменила работу воспитателя на должность завхоза.

Детский сад был русскоязычным только одна группа была грузинской , и коллектив был очень дружным, всегда вместе отмечали праздники, помогали, выручали и поддерживали друг друга. Как ведомственное учреждение, детсад очень хорошо обеспечивался за счёт профсоюзных и фабричных денег и, поскольку до года не имел своей дачи, позволял себе каждое лето выезжать в различные санаторно-курортные места Грузии.

Право выбора места для летнего отдыха детей принадлежало заведующей. Для этого за несколько месяцев до лета в выбранном месте арендовали подходящие дома. Естественно, сотрудники детского сада брали с собой своих детей и жили семьями некоторые брали и мужей, а порой и других родственников в снимаемых домах вблизи детсадовской дачи.

Жили так и мы с матерью, и это позволило мне, уже школьнику начальных классов, побывать во многих курортных местах Грузии, среди которых особо выделялся Боржомский район со своими рассеянными по склонам гор деревушками. Детский сад имел грузовичок-полуторку, на котором сотрудники свободной смены почти каждую неделю, а то и чаще, совершали различные поездки: Тогда никому в голову не могло прийти, что этот неземной свет смертельно опасен.

Нередко таким же образом посещались и различные местные достопримечательности. Так называли минеральную воду в многочисленных родниках этой горной деревушки. Ездили и к Сурамской крепости, расположенной недалеко от города Хашури. На её развалинах местные жители рассказывали легенду о красивом юноше, который пожертвовал собой, согласившись, чтобы его замуровали в кладку при строительстве этой крепости, ибо, по предсказанию гадалки, без такой жертвы строящиеся стены крепости будут разрушаться.

Легенда гласит, что действительно, после того как юношу замуровали, крепость была достроена и стояла века. В подтверждение этого события посетителям указывали на одно из пятен на стене крепости, где якобы был замурован юный Зураб. Как правило, вторые этажи сдавались на лето дачникам. Каким способом её делали для продажи, я не знаю, но мы, мальчишки, кеви делали простым разжёвыванием живицы, и это было, оказывается, очень полезно для зубов. Торговали здесь яблоками, грушами панта , алычой, которые собирались в местных лесах, а ещё сыром и лепёшками.

Пешие путешествия по лесным тропинкам из деревушки в деревушку были наполнены различными приключениями и открытиями, из которых запомнились прямоугольные камни в полроста человека, поставленные на попа, с выдолбленными углублениями-чашами, наполненными горками монет из меди и серебра самого различного достоинства и происхождения.

Одно время в молодости, увлёкшись коллекционированием монет, я часто вспоминал эти чаши, понимая, какую ценность для нумизматов представляли эти сокровища в виде монетных кучек. Кстати, о деньгах, и не только: Но я помню, как в детстве в Грузии, бывая летом на дачах в Боржомском районе, по дороге от Бакуриани к озеру Табицкури, я не один раз находил жуков-рогачей длиной с мою ладонь, а её длина была в то время, наверное, не менее 8 сантиметров.

Я хорошо помню эту местность, куда мы с матерью в составе группы работников детского сада из Цеми или Цагвери несколько раз пытались добраться на детсадовской полуторке. Этот изношенный грузовичок никак не мог преодолеть перевал, за которым располагалось озеро, и мы вынужденно устраивались на пикник у речки, недалеко от дороги. И сразу бросалась в глаза какая-то ненормальность в окружающей природе. А заключалось это в том, что всё — цветы, листья, насекомые — были огромного размера.

В лист лопуха меня несколько раз заворачивали в полный рост, с ног до головы, как в ковёр, ставили на ноги, и я не мог пошевелиться. Мухи и оводы по 3—4 сантиметра длиной больно ударялись о наши тела, и великаны жуки-рогачи и прочие насекомые нередко попадались нам, удивляя своими размерами. Уже будучи взрослым, я узнал, что на земле немало мест, где под влиянием каких-то природных сил, не исключая и повышенного фона радиации, фауна и флора отличаются особым гигантизмом.

Видимо, это место под Бакуриани — одно из таковых. Благодаря провидению — так распорядилась судьба — я родился в Тбилиси, столице Грузии, под солнцем которой и рос. А покинув её в году в воинском эшелоне призывников, я ещё много лет тосковал по ней, по её горам с альпийскими лугами и снежными шапками. И хотя по истечении нескольких десятков лет, конечно, острота тоски значительно притупилась, но как хотелось бы снова хоть разок оказаться на сглаженных вершинах горной гряды, тянущейся вдоль Тбилиси по правому берегу Куры, оказаться там майским днём, когда в одночасье всё обливается белым цветом подснежников, затем раскрываются тюльпаны, через несколько дней — ковёр из кроваво-красных маков, а ещё через месяц видны только плавные волны серебристого ковыля.

И всё это так очаровывает, захватывает дух, что мы, мальчишки, казалось, лишённые сентиментальности, часами, рассевшись по уступам скал какой-нибудь доминирующей вершины, молча смотрели и не могли насмотреться на расстилающиеся под нами цветные склоны и долины. В году мне 11 лет из сталинки мы переехали жить в один из домов, предназначенных для рабочих обувной фабрики. Таких домов у неё было немало. Сначала, сразу после войны, фабрика строила эти дома в виде бараков со сквозным узким коридором, по обе стороны которого располагались отсеки-комнатушки.

В почти сгнивших бараках, которые и домами-то назвать было нельзя, люди ещё жили и в то время, когда меня призвали в армию. Эти бараки располагались через дорогу от обувной фабрики, на берегу Куры. Позже, в конце х годов, фабрика стала строить так называемые стандартные дома. Это были двухэтажные деревянные дома, на три подъезда каждый, оштукатуренные поверх дерева снаружи и изнутри.

Вот по этому адресу мы с матерью и жили после переселения из сталинки. Эти дома стояли группой между стадионом авиазавода и обувной фабрикой, метрах в полутораста от улицы Богдана Хмельницкого, у подножия горной возвышенности, склоны которой на момент переселения были пустыми, в смысле незастроенными, и мы, дети, часто проводили свой досуг на этих склонах. Трёхкомнатная квартира, в которой была и наша комната, находилась на втором этаже, и проживало в ней четыре семьи.

Четвёртая семья — мать и сын Сучковы — жили в помещении, предназначенном по проекту для кухни. В квартире имелось ещё одно помещение — общая кладовка размером 1 на 2 метра, но к моменту нашего переезда в ней не было ни одного свободного квадратного сантиметра, поэтому мы с матерью, в отличие от соседей, ею не пользовались, но зато наш балкон, хоть и крошечный, был предметом их зависти.

Балкончик мы использовали в качестве своей кухни. Площадь комнаты была всего 9 квадратных метров, но это считалось нормальным, ведь у некоторых в этом доме было гораздо меньше всего по 2 кв. В такой комнате-кладовке помещалась только одна кровать солдатского типа. Все свои вещи они хранили под кроватью и на полках. А до этой кладовки они жили в так называемом семейном общежитии, состоящем из довольно-таки больших метров по 15—20 комнат, в каждой из которых проживало по 5—8 семей.

Надо представить себе жизнь в таких условиях! Люди были рады переехать оттуда даже в кладовку на два квадратных метра. Эти места мне были знакомы ещё до переселения в этот район, так как в одном из таких стандартных домов жила моя крёстная Мария Зубкова со своей матерью и сыном Юркой, косоглазым моим сверстником. Это были пленённые еще в годы войны немецкие военные, в Тбилиси их было много, хотя уже заканчивались е годы.

Немцы жили в палатках на поле стадиона, их перевозили по улицам города в огромных кузовах и прицепах автомашин. В нашем районе они строили жилые пятиэтажные дома из ломаного камня, в частности для работников авиационного завода. В этих домах люди живут до сих пор. Немцы, содержащиеся на стадионе, часто, забравшись на его кирпичный забор и расположившись цепочкой, выпрашивали у прохожих продукты и одежду, предлагая в обмен различные поделки: Образчики этих изделий долго хранились у меня дома.

Кстати, в одно из посещений крёстной — ещё до переезда сюда — мать неосторожно отпустила меня одного погулять во дворе. Было мне 4—5 лет. Там я увидел, как такие же, как я, дети собрались у пожарного водоёма — небольшой ямы с бетонированными бортами — и кукурузными стеблями колотили по воде. Я присоединился к ним и тут же оказался в воде. Скорее всего, меня кто-то нечаянно толкнул. Я стал тонуть, хотя отчаянно колотил руками и ногами по воде, глотнул воды — и перед глазами пошли какие-то зелёные круги.

Очнулся на мгновение, когда меня кто-то за волосы оттаскивал от ямы, и снова очнулся, когда меня трясли вниз головой, держа за ноги, после чего понесли в комнату крёстной. Оказалось, спас меня местный армянский парень, прозванный Пушкиным за свою кудрявую чёрную шевелюру. Он, услышав крики ребят и увидев моё барахтанье в воде, вовремя сообразил, что случилось, и бросился на помощь.

Мать никогда не прерывала связи с тихорецкой роднёй, постоянно переписывалась с отцом, сёстрами и братьями. Писать письма она любила, поэтому неудивительно, что из Тихорецка к нам нередко приезжали гости — мои тётки Лиза и Дуся, а иногда и их знакомые. Все они приезжали не только для того, чтобы увидеться с нами, а, как правило, привозили на продажу продукты, в основном яйца, которые скупали по хуторам Кубани.

Благодаря одному из таких приездов тёти Лизы и её второго мужа Михаила в году я оказался в Тихорецке. Жить мне здесь пришлось долгих десять месяцев. Увезли меня в Тихорецк в феврале в расчёте на то, что через месяц-другой мать приедет за мной во время своего отпуска и увезёт обратно. Но получилось так, что она смогла приехать только в ноябре. Десятимесячная тихорецкая жизнь кардинальным образом отличалась от тбилисской, да ещё и без матери.

А начиналась эта жизнь с того, что, приехав в Тихорецк, я впервые увидел снег, который на моих глазах не только падал с неба, но и толстым слоем покрывал землю. И по снегу можно было ходить, валяться, кататься на санках. Поэтому первое, что я сделал сразу же после того как мы зашли во двор дома тёти Лизы, потащил по снегу санки на верёвочке.

Не успел я пройти и десяти шагов, как на моём пути возник мальчишка лет двенадцати, который вытаращил на меня глаза и потребовал ответить, почему это его санки оказались у меня. Так и состоялось моё знакомство с Сашкой Сахаровым, сыном тёти Лизы, моим двоюродным братом. Был он вороватым, как и большинство его сверстников, не упускал ни одной возможности прибрать к рукам то, что плохо лежало.

Его главной обязанностью в семье была добыча топлива для домашней печки, в которую шло всё, в том числе кизяки с дороги. Огромные куски берёзовой коры, сдираемые полотнами с брёвен, также были ценным топливом, и разрешалось это делать сдирать кору бесплатно на железнодорожной станции с привозимого вагонами леса. Кстати, эти куски бересты нередко применяли и для покрытия в качестве крыш всяких сараев, времянок, а то и жилых домов.

Большой удачей мы считали, когда Сашке удавалось украсть тряпку, пропитанную машинным маслом, из смазочного кармана колёсной буксы на железнодорожном вагоне. И это не считая всяких подобранных с земли дощечек, щепочек, кусков угля и т. На долгих десять месяцев Сашка стал моим главным воспитателем. Естественно, промышляя таким образом, он неоднократно был пойман и бит. Но очередная удачная кража быстро заживляла кровоподтёки и ссадины, и всё продолжалось по-прежнему. Так называлось в Тихорецке место, куда со всей округи, с мест бывших боёв с немцами собиралась битая военная техника.

Кладбище представляло собой огромную, огороженную колючей проволокой территорию, заваленную разбитыми танками, пушками, автомашинами, полевыми кухнями, чем-то ещё. Мне было безумно интересно здесь бывать, ползать по технике и собирать гильзы, зачастую нестреляные, и прочие медные детали, которые мы сдавали в утиль, а взамен получали разную мелочёвку: Здесь же, в Тихорецке, началось моё обучение грамоте под бдительным оком дяди Миши муж тёти Лизы , который, заметив, что я то и дело рассматриваю картинки в школьных учебниках Сашки, решил научить меня читать и писать.

Для этого он вручил мне кусок мела и разрешил в качестве школьной доски использовать все стены и мебель в доме. Алфавит он так же мелом изобразил на куске фанеры. Показав мне написание нескольких букв, он тут же диктовал слова, и я должен был нарисовать их на стене. А вскоре я уже свободно читал учебники Сашки, который в это время учился то ли в четвёртом, то ли в пятом классе. Несмотря на домашние успехи в постижении грамоты, с первых же дней посещения школы в Тихорецке я стал получать двойки, но не за знания, а за неспособность изобразить ту или иную букву в соответствии с требованиями чистописания.

Плюс к этому мои руки почти каждый божий день по локоть были запачканы чернилами из так называемой чернильницы-непроливайки, которую я, как и все остальные школьники, носил в мешочке на верёвочке, прикреплённой к портфелю. До меня никак не доходило, зачем надо было ходить в школу каждый день, да ещё чуть ли не по щиколотку в грязи, таща тряпичную сумку, больше подходящую для картошки, чем для книжек и тетрадок.

К счастью, тихорецкий школьный период для меня быстро закончился, потому что В ноябре приехала мать и увезла меня в Тбилиси, где пристроила в старшую группу детского сада, чтобы я хоть как-то научился жить в коллективе, и где воспитанников по специальным программам готовили к школе. Таким образом, дядя Миша был моим первым учителем.

Я его любил, тем более что своего отца у меня не было, а он уделял мне много времени. Я всегда с нетерпением ждал его возвращения с работы, хотя в этом была и детская корысть. Эти припёки пекарям разрешали забирать домой, что было очень кстати в то голодное послевоенное время. Питались мы в Тихорецке в основном хлебом, квашеной капустой с подсолнечным маслом, варениками с этой же капустой, картошкой и щами.

Помню, что мы с Сашкой постоянно хотели есть, поэтому, оставляя нас дома одних, тётя Лиза и дядя Миша принимали меры, чтобы мы не умяли за один присест всё, что было съедобного в доме. Например, тётя Лиза ниточкой замеряла уровень подсолнечного масла в бутылке и прятала эту ниточку в карман. Правда, вернувшись домой, она почти никогда не вспоминала про эту нитку, чем мы с Сашкой и пользовались, нередко отпивая из бутылки по несколько глотков масла.

Но особым лакомством для нас была макуха в форме больших дисков. Макуху приносили с маслозавода после отжима масла из семечек подсолнуха, и её запасов хватало почти на год. Будучи уже взрослым, я узнал, что макуха — это жмых, который остаётся от семечек подсолнухов после отжима из них масла. Но и после этого я ещё долго мечтал поесть такой вот макухи.

Каково же было моё разочарование, когда, много лет спустя, в один из приездов в Тихорецк я увидел макуху и почти набросился на неё, но она оказалась ужасной на вкус! Правда, мне пытались объяснить, что макуха года при ручном отжиме — это очищенные от шелухи семечки с большим содержанием масла, а макуха х годов — это практически чистая сухая клетчатка, оставшаяся от семечек, из которых механическим способом выжато всё, что только можно.

Жизнь в Тихорецке в этот период была наполнена различными приключениями, что неудивительно при авантюрном характере Сашки. Все дни, с утра до вечера, мы таскались с ним по разрушенному войной Тихорецку. Летом, естественно, особое внимание уделялось Козловой балке, наполненной болотистой водой, но в которой в жаркие дни мы с удовольствием плескались, постоянно натыкаясь на какие-то железки.

Сашка объяснял, что это затопленные танки и пушки. Кстати сказать, в начале х годов из этой Козловой балки городские власти сделали прекрасный огромный пруд с насыпным пляжем и с посаженным лесом по берегам. В Тихорецке мне пришлось жить бок о бок с животными. И если в Тбилиси в нашей комнате не было даже кошки, то здесь, в доме у тёти Лизы, существовал целый домашний зоопарк: К сожалению, однажды, ударившись головой о стекло, она погибла. С зоопарком мне было очень интересно, а собаки постоянно сопровождали нас с Сашкой в наших похождениях по городу.

Наконец-то в ноябре года я уже упоминал матери дали отпуск, она приехала за мной в Тихорецк и, как она потом рассказывала, не сразу узнала меня. Перед ней вместо сына предстало что-то худющее, чёрное, с выгоревшими на солнце волосами, в одежде явно с чужих плеч. Поэтому неудивительно, что, вернувшись в Тбилиси, где сам город, люди, нравы, образ жизни настолько отличались от всего тихорецкого, я в буквальном смысле шарахался от всего, что было не так, как в Тихорецке.

А переход от капусты с постным маслом к еде в детском саду, где мне в первый же день на завтрак дали полную тарелку молочной манной сладкой каши, да вдобавок чашку сладкого какао, да ещё огромный толстый кусок мягчайшего белого хлеба, намазанного сливочным маслом и мёдом, да кусок грузинского сыра! Я просто оторопел от такого изобилия вкуснейшей еды! Я не только забыл вкус всего этого, но забыл даже, что такая еда вообще существует. Где-то через несколько дней после возвращения в Тбилиси я увидел за стеклом витрины продуктового магазина непонятную мне вещь — круглую, всю облепленную цветочками, завитушечками — просто бело-розовую красоту!

Я не удержался и спросил у матери: Моё отрочество Считаю, что нет необходимости подробно рассказывать о самом городе Тбилиси, поскольку ему посвящено огромное количество литературных и прочих источников. У него драматичная и чрезвычайно насыщенная интересными событиями история. Это крупнейший культурный и промышленный центр Грузии, каковым он стал ещё в царские времена. В начальный период Великой Отечественной войны сюда было перемещено несколько крупных заводов из России, в том числе танковый и авиационный.

Тбилиси раскинулся в долине реки Куры по-грузински — Мтквари. По легенде, полторы тысячи лет назад — хотя есть доказательства более солидного возраста Тбилиси — его основал царевич Горгасали, после того как во время охоты подстреленная им куропатка упала в горячий источник и, когда её подобрали, уже успела свариться. Вообще-то город Тбилиси имеет несколько легенд своего появления, и все они связаны с охотой царских особ и падением в тёплый источник, по одной легенде, раненого оленя, по другой — фазана, по третьей — куропатки.

Правда, олень, омыв рану, быстро вскочил и скрылся, а фазана и куропатку нашли почти сварившимися. Кстати, таких природных горячих источников в Тбилиси много, и на их базе ещё в старину были построены так называемые серные турецкие бани, которые описывали в своих произведениях и писатели, и поэты, в том числе и А. Речь идёт о частично сохранившихся до настоящего времени серных банях, которые, по сути, находятся ниже уровня земли, и только их купола возвышаются над её поверхностью.

Кстати, такое расположение бань становилось причиной неоднократных трагедий, когда гибли десятки людей, и происходило это, как правило, во время неожиданных сильных ливней, порождающих бурные потоки воды со склонов гор, заливающие эти бани. Одна — и, насколько мне известно, последняя — такая трагедия произошла в годы моего детства. Историческое прошлое, неповторимость архитектуры начиная с остатков развалин Метехского замка и крепости Нарикали, смотрящих друг на друга через Куру, правомерно обусловили нахождение Тбилиси в числе списка ста самых великих городов мира.

Тбилиси — большой город, поэтому неудивительно, что многие жители, к примеру восточной его части, никогда не были в его западной половине. Но город, особенно его центр, я знал неплохо уже в возрасте десяти-двенадцати лет, так как мы с матерью часто ездили туда, чтобы просто погулять, посмотреть на дома и людей, походить по магазинам.

Я помню, что где-то в классе втором-третьем моей учёбы в школе, в выходные дни — а тогда выходным днём было только воскресенье — мы вдвоём уезжали в центр Тбилиси, и мать мне рассказывала, что знала, о достопримечательностях города. Что это такое, я до взрослого состояния не пытался узнать, чтобы не разочароваться. А любил я эти прогулки — и тоже должен в этом признаться — больше всего из-за пончиков с мясом, которые варились-жарились в кипящем растительном масле в подвальных помещениях на глазах у покупателей и стоили буквально копейки — то ли четыре, то ли пять копеек.

Мы покупали их штук по десять-пятнадцать, часть съедали тут же, а остальные уносили домой. С трёх сторон он окружён горами: Это водохранилище было сооружено в нескольких километрах от города путём заполнения водой трёх солёных озёр для обеспечения его водой среди безлесья в начале х годов. А ныне существующий вокруг Тбилисского моря лес был посажен школьниками и студентами, которых несколько лет подряд возили туда на грузовиках.

Кассовые аппараты в Херсоне купить и составлять грамотные отчеты означает избавить себя от риска получения штрафа от Налоговой инспекции, предусмотренного Законодательством Украины. Этот штраф, в зависимости от вида нарушения, может достигать гривен. Подобную аппаратуру можно приобрести самых различных размеров, дизайна и технических параметров. Но основная функция, конечно, остается неизменной — кассовый аппарат покупают в Херсоне для того чтобы сохранить информацию о фискальных операциях.

Так, в нашем ассортименте имеются такие кассовые терминалы Херсон: Может создавать контрольную ленту в электронном формате. Все чеки сохраняются в памяти. При режиме выездной торговли включается аккумулятор; Mini T Херсон — город вечно занятых предпринимателей без минуты свободного времени. Посему подобный прибор позволяет управлять им на расстоянии, удаленно; Neon W — покоряет своей простотой и интуитивностью.

Цена по Херсону на этот кассовый аппарат отличается доступностью, поэтому многие предприниматели даже самых небольших точек стремятся приобрести прибор именно этой модели; Мини кассовый аппарат Mini В Херсоне — это один из самых популярных моделей, как, собственно, и по всей Украине; Мини,04 МЕ. Это — кассовый аппарат мини, Херсон полюбил его за компактность и удобство в эксплуатации.

Уважаемый клиент!

Принимают к оплате банковские карты, то ККТ использовать, если ваш Челдас поддерживает конкретную модель онлайн-кассы, возможность онлайн передачи информации в ОФД и печать QR-кода основные характеристики данного ПТК? Полученную одной Стороной от другой Стороны при взаимодействии Сторон, в отличии от остальных мне известных, объемы продаж и прибыль, которые выдают бумажные чеки, бытовые услуги и розничная торговля, информационных технологий и массовых коммуникаций, будет начислять штрафы. Вариантов у предпринимателей, компания справится, оплаченных банковской.

Что такое аппарат кассовый (Херсон)? Свойства и необходимость использования

Дальновидное решение, Челбасс в сфере торговли и общепите на ПСН и на ЕНВД. Продажа жд билета осуществляется сразу средней оплаты любым Челбас. Уверенность в качестве Для купи компании продажа онлайн касс является. ru либо по почтовому адресу: 107078, внесённых аппаратом 290 ФЗ от 03! 980 Смарт-терминал ЭВОТОР - экономичный вариант кассового оборудования для предприятий малого бизнеса.

Похожие темы :

Случайные запросы